Самый умный моллюск знакомый практически со всеми животными

Book: Рекорды в мире животных

самый важный и отсутствующий у всех остальных животных признак млекопитающих. Однако .. чувств значительно возвышает его над всеми животными. ных насекомых и моллюсков, он прячет сначала в защечные мешки и затем съедает на покое***. . Мозг же сумчатых практически не претерпел. Но далеко не со всеми животными хорошо обращаются. . Мне вот некомфортно, когда в интернете не шибко умные люди из-за как умных. Я не понимаю тех, кто умудряется завести моллюсков (улиток) как домашних питомцев. . Обычный доберман и рабочий - это часто практически 2 разные собаки. Купить книгу "Рекорды в мире животных" у автора Хворостухина Светлана + . У них практически одинаковый химический состав крови и много общего в .. через промежуточные звенья – ракообразных, моллюсков и рыб. В ноябре года охотниками был убит самый крупный представитель вида.

Лучшие европейские натуралисты давно поняли их важность, и весь ученый мир разделился на две партии; с одной стороны стоят глубоко убежденные защитники новой теории; с другой стороны -- ее противники, которых возлюбленные научные предрассудки ожидают себе неизбежной погибели. Старые методы и старые классификации непременно должны будут сойти со сцены, а так как человеку больно расставаться с заблуждениями целой жизни, то, разумеется, противники Дарвина всеми силами будут защищать свои разбитые позиции.

Но светлые умы тотчас становятся горячими приверженцами истины, в каком бы резком противоречии она ни находилась с их прежними понятиями. Фохта переведены на русский язык. Книга Дарвина переведена уже в настоящее время на немецкий, французский и на русский языки; каждому образованному человеку необходимо познакомиться с идеями этого мыслителя, и поэтому я считаю уместным и полезным дать нашим читателям ясное и довольно подробное изложение новой теории.

В этой теории читатели найдут и строгую определенность точной науки, и беспредельную ширину философского обобщения, и, наконец, ту высшую и незаменимую красоту, которая кладет свою печать на все великие проявления сильной и здоровой человеческой мысли. Когда читатели познакомятся с идеями Дарвина, даже по моему слабому и бледному очерку, тогда я спрошу у них, хорошо или дурно мы поступали, отрицая метафизику, осмеивая нашу поэзию и выражая полное презрение к нашей казенной эстетике.

Дарвин, Ляйель и подобные им мыслители -- вот философы, вот поэты, вот эстетики нашего времени. Когда человеческий ум, в лице своих гениальных представителей, сумел подняться на такую высоту, с которой он обозревает основные законы мировой жизни, тогда мы, обыкновенные люди, не способные быть творцами в области мысли, обязаны перед своим собственным человеческим достоинством возвыситься, по крайней мере, настолько, чтобы понимать передовых гениев, чтобы ценить их великие подвиги, чтобы любить их, как украшение и гордость нашей породы, чтобы жить нашею мыслью в той светлой и безграничной области, которую гении открывают для каждого мыслящего существа.

Мы богаты и сильны трудами этих великих людей, но мы не знаем нашего богатства и нашей силы, мы ими не пользуемся, мы не умеем даже пересчитать и измерить их, и поэтому, проводя нашу жалкую жизнь в бедности, в глупости и в слабости, мы потешаем свое младенческое неведение разными золочеными грошами, вроде диалектических мудрствований, лирических воздыханий и эстетических умилений.

И живут люди, и умирают люди, и считают себя развитыми и образованными, и толкуют о музыке и о поэзии, и ни разу, ведь ни одного разу не удается этим людям даже мельком взглянуть на то, что составляет и богатство, и силу, и высшее изящество человеческой личности. А то и взглянут, да не поймут. Нечего делать, надо объяснять, разбавлять мысль водою, вдаваться в лирические восторги, чтобы показать, что вещь действительно хорошая, и что ею в самом деле можно и должно любоваться.

По-настоящему идеи Дарвина следовало бы передавать просто, ровно, спокойно, так, как излагает их сам Дарвин, но для нас это еще не годится, потому что нашу публику следует заманивать, ее следует покуда подкупать в пользу дельных мыслей разными фокусами то комического, то лирического свойства.

Поэтому, если кому-нибудь из моих читателей не понравится что-нибудь в изложении моей статьи, то я умоляю его обратить все его негодование исключительно против меня, а никак не против Дарвина. Я именно того и хочу, чтобы моя статья возбудила в читателе любознательность, но не удовлетворила бы ее вполне; пусть он увидит, как умен Дарвин, пусть почувствует, что я не в силах передать то впечатление, которое производит чтение самой книги великого натуралиста, и пусть вследствие этого обругает меня и возьмется за сочинение самого Дарвина.

Цель моя будет в таком случае вполне достигнута. Для того чтобы дать читателю некоторое понятие о личном характере Дарвина, я приведу здесь несколько строк из его введения.

Эти факты, как видно будет в последних главах этого сочинения, бросают, по-видимому, некоторый свет на происхождение видов, "эту тайну тайн", как выражается один из величайших наших философов Гумбольдт в "Космосе".

После моего возвращения, в году, мне пришло в голову, что, может быть, есть возможность подвинуть вперед этот вопрос, если собирать и обдумывать все различные наблюдения, которые так или иначе могут содействовать разрешению задачи. Только после пятилетнего труда я позволил себе сделать некоторые наведения и составил краткие заметки. Не раньше как в году я набросал те заключения, которые казались мне наиболее правдоподобными.

С этого времени до нынешнего дня то есть до конца года я постоянно занимался тем же самым предметом. Мне извинят эти личные подробности, в которые я пускаюсь только для того, чтобы доказать, что у меня не было излишней поспешности в разрешении вопросов. Моя работа уже далеко подвинулась вперед; однако мне понадобится еще года два или три для ее окончания, а так как здоровье мое вовсе не отличается крепостью, то я и поторопился выпустить в свет это извлечение.

Меня преимущественно побудило поступить таким образом то обстоятельство, что мистер Уоллес, изучающий в настоящее время природу Малайского архипелага, почти совершенно сошелся со мною в своих заключениях о происхождении видов. В году он прислал мне мемуар по этому предмету, с просьбою сообщить его сэру Чарльзу Ляйелю, который послал его Линнеевскому обществу Linnean Society. Он напечатан в третьем томе журнала этого общества.

Сэр Чарльз Ляйель и доктор Гукер, знавшие мои работы, сделали мне честь подумать, что было бы хорошо издать в одно время с превосходным мемуаром мистера Уоллеса некоторые отрывки из моих рукописей. Это извлечение, которое я издаю теперь, необходимо оказывается неполным. Я принужден излагать в нем мои идеи, не подкрепляя их обильным запасом фактов или цитатами писателей, и я поставлен в необходимость рассчитывать на то доверие, которое читателям угодно будет питать к верности моих суждений".

Приведенное мною место заключает в себе много любопытных сведений и характерных подробностей. Во-первых, мы видим, что Дарвин посвятил всю свою жизнь разрешению того вопроса, который заинтересовал его во время кругосветного плавания на корабле "Бигль"; он работает над этим вопросом более 25 лет с по и все еще не считает свой труд оконченным; когда гениальный ум соединяется с таким упорством в преследовании цели и с такою требовательностью и строгостью в отношении к собственному труду, тогда действительно человек совершает чудеса в области мысли и тогда он смело может приниматься за разрешение такой задачи, которая до него считалась "тайною тайн".

Во-вторых, Дарвин называет свою теперешнюю книгу извлечением и очень скромно и добродушно извиняется перед читателем, говоря, что он принужден был поторопиться, и что извлечение, конечно, вышло очень не полное, потому что настоящая книга, капитальная часть труда, еще впереди. До такой изумительной и совершенно безыскусственной скромности могут возвышаться только очень замечательные люди; поторопился, -- а работал двадцать два года до года ; извлечение, -- а в нем больше пятисот страниц; не полное, -- а весь ученый мир приходит от него в волнение; извиняется перед читателями, -- а сам производит небывалый переворот почти во всех отраслях естествознания.

Это было бы просто смешно, это было бы даже неприлично со стороны Дарвина, если бы в этой скромности можно было предположить хоть малейшую тень искусственности. Но так как вся книга Дарвина носит на себе печать глубочайшей искренности и добросовестности, и так как от великого до смешного один шаг, то эта скромность, которая при других условиях могла бы сделаться смешною, в настоящем случае остается целиком в пределах великого.

В-третьих, любопытно заметить, как равнодушно Дарвин относится к своему собственному здоровью; ему остается до окончания громадного труда всего два, три года, но он предвидит тот шанс, что ему, может быть, и не удастся дожить до этого времени; и возможность близкой смерти вовсе не смущает его, а только побуждает его выпустить в свет извлечение, в котором заключались бы добытые им результаты.

Это спокойствие, это умение умирать без жалобы и без боязни, это высшее проявление человеческого героизма совершенно понятны со стороны тех людей, которые умели наполнить свою жизнь разумным наслаждением, то есть умели полюбить полезную деятельность больше собственного существования. Дарвин так слился с своею двадцатипятилетнею работою, он так постоянно жил высшими интересами всего человечества, что ему некогда и незачем думать и горевать об упадке собственных сил.

Лишь бы работу кончить, лишь бы отдать людям с рук на руки добытые сокровища, а там и умереть не беда. Кто не понимает такого обожания идеи и такой любви к людям, тот говорит, что личности, подобные Дарвину, совершают подвиги самоотвержения, а кто понимает, тот скажет, что это -- вполне практические люди и что они превосходно умеют наслаждаться жизнью.

Их расчет оказывается верным во всяком случае и во всякую данную минуту; как ни прожить жизнь, а умирать все равно надо; ну, стало быть, всего лучше жить так, чтобы в минуту смерти не было больно и совестно оглянуться назад; приятно подумать перед смертью, что жизнь прожита не даром и что она целиком положена в тот капитал, с которого человечество будет постоянно брать проценты; а если приятно, то и следует жить в том мире мысли и труда, в котором распоряжаются Дарвин, Ляйель, Фохт, Бокль и другие люди такого же разбора.

Наконец, в-четвертых и в последних, не мешает обратить внимание на те честные, дружеские отношения, которые существуют между лучшими из современных ученых. Ляйель и Гукер постоянно следят за процессом работы Дарвина; Дарвин советуется с ними, а они ему помогают; Гукер, в продолжение пятнадцати лет, постоянно сообщает ему то новые факты, то свои критические замечания.

Уоллес, близко подошедший к самым выводам Дарвина, с полным доверием присылает последнему свой мемуар, а Дарвин с своей стороны отзывается об этом мемуаре с полным уважением. Видно, одним словом, что все эти люди заботятся об успехе общего дела, а совсем не о том, чтобы высунуть вперед собственную личность и подставить ногу опасному сопернику.

Вследствие этого, во-первых, их общее дело идет хорошо, а во-вторых, каждому из них достается на долю столько ученой знаменитости, сколько они не могли бы приобрести, если бы работали врассыпную, завистливо скрывая друг от друга добываемые факты и не обмениваясь между собою мыслями и замечаниями.

Широкое умственное развитие этих превосходных людей делает их особенно способными к свободной ассоциации, а ассоциация, с своей стороны, придает им новые силы и еще более расширяет горизонт их мысли. До сих пор добровольная и совершенно естественная ассоциация нашла себе приложение только в высших сферах научной деятельности. Там нет истребительной войны между конкурентами; там все честные люди идут к одной цели и дружелюбно опираются друг на друга; зато мы и видим, что высшие сферы научной деятельности до сих пор представляют единственное место, в котором человек может развернуть, сохранить и облагородить все свои истинно-человеческие качества и способности; зато мы видим также, что наука, в настоящем значении этого слова, развивается с невероятною быстротою и оставляет далеко позади себя все остальные отрасли человеческой деятельности.

Но если люди, развернувшиеся, сохранившие и облагородившие свои человеческие способности, оказываются особенно расположенными к коллективному труду, если у них образуется ассоциация совершенно естественно, помимо всяких предвзятых теорий, то, мне кажется, не трудно понять, что добровольная ассоциация и развитие индивидуальности не только не представляют собою двух непримиримых крайностей, а, напротив того, совершенно необходимы друг для друга и не могут существовать без взаимной поддержки.

А теперь пора кончить это длинное введение и от личности мыслителя перейти к его теории. Те животные и растения, которые с незапамятных времен подчинились нашему господству, представляют также замечательную особенность в своем размножении: Бесплодие одних растений и животных и изменчивость других органических существ выходят из одного общего источника.

Когда растение или животное попадает в руки человека, и когда человек, сознательно или невольно, изменяет в большей или меньшей степени те условия, при которых это растение или животное существовало на свободе, -- тогда эта перемена в образе жизни производит особенно сильное влияние на всю систему половых отправлений. Если влияние это очень сильно, то половая система совершенно отказывается действовать, и животные даже не совокупляются; если оно менее сильно -- совокупляются, но не рождают детей; еще менее сильно -- рождают уродов; еще менее сильно -- рождают здоровых детей, но таких, у которых индивидуальные уклонения от фигуры родителей оказываются более значительными, чем это могло бы произойти в диком состоянии.

Таким образом, дети выходят не совсем похожими на своих родителей; внуки также получают свои личные особенности; правнуки также, и так далее; изменчивость и индивидуальное разнообразие становятся прочными свойствами целой породы, и это случилось именно с большею частью наших домашних животных. Корова не так похожа на свою родную сестру и жеребец не так похож на своего папеньку, как, например, медведь -- на постороннего медведя или заяц -- на совершенно неродственного зайца.

Существование этих индивидуальных особенностей никак не может быть приписано прямому действию образа жизни; две коровы, принадлежащие одному хозяину, с самого своего рождения живут на одном скотном дворе, пасутся на одном лугу, получают одинаковое количество сена, муки, соли и всякого другого снадобья; напротив того, два медведя, не принадлежащие никому, живут в двух различных берлогах, едят, что Бог пошлет, иногда голодают, иногда пируют, но делают и то, и другое не вместе, а порознь, в различное время, с различным успехом, так что тут очевидно представляется гораздо больше разнообразия, чем в жизни коров или лошадей.

Ясно, стало быть, что индивидуальные особенности последних могут быть объяснены только теми изменениями, которые испытала в глубине веков половая система домашних животных; эти изменения с тех пор уже постоянно переходят по наследству от одного поколения к другому и таким образом постоянно дают каждому зародышу возможность довольно заметно отклоняться в своем развитии от фигуры родителей.

Но если каждая корова или лошадь получает свою индивидуальную физиономию, то из этого никак не должно заключать, что она не наследует от своих родителей многих важнейших особенностей их организации. В человеческом семействе сын обыкновенно бывает похож и на отца, и на мать; и в то же время у него есть свои личные свойства как в чертах лица, так и в складе тела, так и в устройстве темперамента, ума и характера.

Совершенно подобные явления мы замечаем и в домашних животных. Поэтому, если образ жизни подействовал в том или в другом направлении на здоровье или на телосложение животного, то произведенная таким образом перемена передается обыкновенно детям и становится более или менее прочным свойством породы.

Например, если свесить скелет дикой утки и скелет домашней утки, и если потом сравнить в обоих случаях вес костей крыла и вес костей ноги с весом целого скелета, то окажется, что у домашней утки кости крыла сравнительно легче, а кости ноги сравнительно тяжелее, чем у дикой. Происхождение домашней утки от дикой не подлежит сомнению; следовательно, изменение в весе и величине костей объясняется именно тем обстоятельством, что домашняя утка постоянно ходит и почти совсем не летает.

Нога укрепляется, а крыло слабеет; эта особенность, сначала незаметная, передается от матери к детям, и у детей становится сильнее, потому что продолжается действие тех же самых причин, которые действовали на мать; у внуков еще сильнее, и так далее; наконец, передаваясь из поколения в поколение и постоянно усиливаясь, эта перемена организации доходит до таких значительных размеров, что выражается уже не в одних мускулах крыла и ноги, а даже в соответствующих частях самого скелета.

Таким образом, превращение дикой утки в домашнюю оказывается конченным, и приобретенные особенности делаются прочным и наследственным достоянием новой породы. Огромное вымя дойных коров образовалось также вследствие особенных условий жизни и также передается по наследству. Многие домашние животные отличаются от своих диких сродников висячими ушами, и это обстоятельство, по мнению дельных наблюдателей, объясняется тем, что домашнее животное реже чувствует себя в опасности и, следовательно, реже навостряет уши, так что мускулы уха, оставаясь в бездействии, слабеют и ухо отвисает.

Но те законы, по которым развивается живой организм, отличаются такою сложностью, что они до сих пор остаются почти совершенно неизвестными. К области этих неисследованных законов относится то обстоятельство, что если в организме проявляется какая-нибудь особенность, то она обыкновенно не ограничивается одною частью организма, а производит перемены в нескольких органах, и притом часто в таких, которые, по-видимому, не имеют между собою тесной анатомической связи.

Так, например, у голубей величина клюва находится в прямом соответствии с величиною ног. Чем меньше клюв, тем меньше нога. Голубоглазые кошки обыкновенно бывают глухи. Лысые собаки отличаются неполным развитием зубов. Белые бараны и белые свиньи страдают от некоторых растений, которые не приносят никакого вреда баранам и свиньям другого цвета. Во Флориде растет в большом изобилии растение Laenanthes; черные свиньи едят его совершенно безнаказанно; но как только поест его свинья другого цвета, так у нее краснеют кости и отваливаются копыта.

Как в разных странах мира решают проблему бездомных животных (Германия нас особенно удивила)

Тамошние сельские хозяева знают очень хорошо это обстоятельство и потому держат у себя только черных свиней, а остальных постоянно убивают, чтобы они не пропадали даром. Эти изумительные соотношения между развитием отдельных частей организма до сих пор еще мало исследованы, и причины их остаются совершенно неизвестными, но необходимо иметь постоянно в виду эти соотношения, когда дело идет о различных перерождениях органических форм.

Если у целой породы животных изменяется такой орган, на который внешние условия жизни не имеют непосредственного влияния, то такое изменение может быть объяснено соотношением развития. Условия жизни изменили, положим, клюв голубя, а изменение этого органа уже потянуло за собою перемену в форме и в величине ног, на которые жизнь не оказывала прямого воздействия. Из всего, что было говорено с самого начала этой главы, мы можем вывести то заключение, что наши домашние животные и растения изменяют свою организацию под влиянием очень многих и очень сложных причин; между этими причинами особенно замечательны следующие: Наконец, в-четвертых, чрезвычайно важно то обстоятельство, что особенности родителей передаются детям и что вследствие этого закона наследственности разные, едва заметные уклонения от прежних свойств породы могут упрочиваться и усиливаться в прямом нисходящем потомстве.

Без этого закона наследственности происхождение новых разновидностей и пород было бы совершенно невозможно, потому что индивидуальные особенности, прирожденные и благоприобретенные, погибали бы тогда вместе с тем субъектом, у которого они проявились. Действием этих четырех главных причин объясняются в общих чертах все изменения животных и растений, попавших в руки человека. Как ни разнообразны различия породы лошадей, кур, уток или кроликов, но есть основание думать, что все это разнообразие выработалось уже под влиянием человека, и что все наши лошади произошли от одной дикой породы; все наши куры, утки и кролики --.

Чтобы показать возможность таких обширных разветвлений, Дарвин берет отдельный пример; он изучает все различные породы голубей и приходит к тому заключению, что все эти породы произошли от дикого голубя Columba livia и переродились в разные стороны уже под руками человека. Обдумав основательно это дело, я выбрал группу голубей и сделал ее специальным предметом моих наблюдений.

Я собрал все породы, какие я мог достать. Кроме того, мне помогали самым любезным образом господа Эллиот и Мёррей Murrayприсылавшие мне чучела из разных стран земного шара, а преимущественно из Персии и из Индии. Сверх того, я достал себе большое число сочинений, написанных о голубях на разных языках, и некоторые из этих сочинений имеют большое значение по своей древности. Наконец, я вступил в сношение со многими знаменитыми любителями голубей и приписался к двум голубиным клубам pigeons-clubs в Лондоне".

Что вы скажете о таком исследователе, мой читатель? Кажется, он шутить не любит, когда принимается за какое-нибудь изучение; придется потратить на голубей пять лет жизни -- он так и сделает; понадобится десять -- он и десять положит; а ведь не только голуби, но даже все домашние животные составляют только крошечный уголок того громадного мира явлений, который охвачен и в значительной степени разъяснен светлыми идеями Дарвина.

Но сила этого гениального человека заключается именно в том, что, обобщая явления, он не теряется в отвлеченностях, не впадает в дилетантизм, а постоянно упирается ногою в твердую почву собственных наблюдений и такого исследования, которое своею основательностью и усидчивостью привело бы в трепет любого из наших буквоедов.

Широких-то теоретиков много найдется, но зато теории их подбиты ветром и лопаются, как мыльные пузыри. А кто таким образом изучает голубей, тот уж ни одного слова не говорит на ветер. Разнообразие голубиных пород оказалось изумительным. Не говоря уже о том, что этих пород чрезвычайно много, мы должны заметить, что многие из них отличаются друг от друга необыкновенно резкими и очень своеобразными признаками и особенностями.

Например, у английского гонца english carrier, Columba tabellaria длинный клюв с широкими ноздрями, у курносого турмана клюв такой, как у воробья, у римского голубя, при значительной величине всего тела, клюв толстый и ноги большие, а у варварийского голубя, похожего по фигуре на гонца, клюв очень короткий и очень широкий. А Columba turbita таким же образом раздувает заднюю часть своего пищевода. Этих примеров разнообразия будет достаточно: Форма и размеры яиц, полет, голос и инстинкты -- все это расходится в разные стороны.

Наконец, в некоторых породах самец и самка значительно отличаются друг от друга. Можно подобрать такую коллекцию голубей, что орнитолог, специалист в деле изучения птиц, непременнототнесет их к различным видам, и даже посовестится назвать их представителями одного рода.

А между тем все эти разнокалиберные птицы произошли от одного вида, который под названием дикого голубя rock-pigeon, Columba livia до сих пор живет и размножается во многих странах земного шара.

Если мы предположим, что различные породы наших домашних голубей произошли от нескольких диких видов, то, чтобы согласить это предположение с существующими фактами, нам придется запутаться в безысходную сеть самых рискованных и несостоятельных гипотез. Если мы не захотим допустить, что особенности различных голубиных пород выработались медленным путем постепенных изменений, то нам придется предположить, что в диком состоянии существовало, по крайней мере, семь или восемь отдельных видов, из которых один отличался, например, воробьиным клювом курносого турмана, другой -- стоячим хвостом голубя-павлина, третий -- колоссальным зобом толстогорлого голубя, и так далее.

Но спрашивается, существуют ли теперь эти виды в диком состоянии? А куда же они девались? Это уже начинает быть неправдоподобным.

Голубь гнездится на скалистых обрывах и обладает очень сильным полетом; эти два обстоятельства так хорошо ограждают его от естественных врагов, что полное истребление восьми голубиных видов представляется делом чрезвычайно сомнительным.

Естественная история не знает ни одного примера, который доказывал бы, что дикий голубь был истреблен в такой стране, где он прежде водился.

Голуби сделались домашними птицами в глубокой древности; о них упоминается в истории Египта слишком за лет до Р. Каждое из этих предположений порознь оказывается неправдоподобным, но когда мы собираем все эти предположения в один букет, тогда неправдоподобие доходит до таких размеров, что превращается в очевидную невозможность и нелепость.

А между тем именно весь букет этих предположений необходим для того, чтобы произвести различные породы домашних голубей от нескольких диких видов.

Но кроме отрицательных доказательств есть и положительные. Во-первых, голубиные породы, отличающиеся резкими особенностями, нигде и никогда не обращались в дикое состояние, несмотря на то, что европейцы перевозили их за собою во все части света; напротив того, простой домашний голубь, очень похожий на дикого, довольно часто возвращается к образу жизни своих предков и умеет обходиться без попечений человека.

Это доказывает, что резкие особенности этих птиц выработались под влиянием людей, потому что в противном случае эти особенности не отнимали бы у данных субъектов возможности жить на свободе. Попадая в свое отечество, курносый турман или голубь-павлин должен был бы почувствовать себя дома и при первом удобном случае устроить себе самостоятельное бытье. Но если он до сих пор никогда не попадал в свое отечество, то следует думать, что у него и у всей его породы нет и не было другого отечества, кроме голубятника.

Сто великих рекордов животных (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно

Во-вторых, случается часто, что помесь двух отдельных голубиных пород принимает цвет дикого голубя, хотя этого цвета не было ни у отца, ни у матери. Дарвин скрестил белого голубя-павлина с черным барбом варварийским голубем ; метисы получились черные, коричневые и пестрые. Этим именем называется порода голубей с красным пятном на голове и с красным хвостом. Тогда он скрестил двух метисов, то есть барбо-павлина с барбо-спотом, и родился голубь прекрасного сизого цвета, с белым зобом, с черными полосками на крыльях и на хвосте и с белым окаймлением перьев на этих двух частях тела.

Словом, по цвету эта помесь двух метисов оказалась совершенно похожей на чистую Columba livia. Во всей цепи органических существ случаются такие возвращения к характеру предков; в человеческих семействах замечается очень часто, что ребенок похож не на отца или на мать, а на деда или на бабку; вероятно, случается часто, что он бывает похож на более отдаленных предков, но это обстоятельство, разумеется, может быть замечено только в тех немногих семействах, в которых сохраняются фамильные портреты.

Что касается до голубей, то случай, подмеченный Дарвином, очень знаменателен. И барб, и спот, и павлин были очень чистой породы; ни у кого из них не было ни одной крапинки сизого цвета; следовательно, откуда же этот цвет взялся у метисов второго поколения? Если вы хотите во что бы то ни стало произвести домашних голубей от нескольких диких пород, то вам придется еще предположить, что все эти разные породы были окрашены, как дикий голубь, потому что только этим предположением объяснится стремление метисов к сизому цвету.

Но так как с вас должно быть довольно и тех неправдоподобных предположений, которые я вам представил выше, то вы, вероятно, кладете оружие, миритесь с единством происхождения всех голубиных пород и требуете только, чтобы я вам объяснил в общих чертах, как выработалось теперешнее разнообразие, каким манером потомки дикого голубя приобрели различные уродливые особенности.

Объяснение будет представлено как для голубей, так и для других животных, покорившихся человеку. По многим историческим свидетельствам видно, что они постоянно пользовались благосклонным расположением человека, а иногда делались предметом особенного внимания.

Являлась мода на голубей, являлось множество любителей и между ними завязывалось горячее соперничество. Римский натуралист Плиний говорит, что в его время голуби были в большом почете; за иные породы платились большие деньги, и чистота таких любимых пород хранилась так тщательно, что каждый голубь имел свое генеалогическое древо.

В Индии Великий Могол Акбар-Хан, около года, был великим охотником и специалистом по части голубей. Властители Ирана и Турана присылали к нему самых редких и отличных птиц голубиной породы.

У него было до двадцати тысяч штук голубей, и придворный летописец замечает с благоговением, что его величество изволили изобрести особую методу скрещивания, посредством которой породы голубей улучшились изумительным образом. В то время, как Акбар-Хан предавался своим невинным забавам, страсть к голубям свирепствовала также на другой оконечности Старого Света; голландцы, которым впоследствии суждено было предаться обожанию тюльпанов, бредили в то время голубями. Конечно, в истории встречается много других примеров голубемании, и разумеется, во всякое время существовало еще больше таких любителей, о которых никогда не упомянет никакая история.

Мы видели выше, что и теперь есть в Англии знаменитые любители голубей, составляющие голубиные клубы. Этих условий совершенно достаточно, чтобы объяснить самое пестрое разнообразие и самые эксцентрические особенности в различных породах домашних голубей.

Голубей человек изменял по своему капризу, а других домашних животных он изменял и до сих пор изменяет сообразно со своими выгодами. Это делается вот как: Он выбирает из них самых зобастых и спаривает их с другими зобастыми, ну, и является, наконец, после многих систематических спариваний и после тщательного избрания самых характерных субъектов такая птица, на которую смешно смотреть и для которой надо выдумать особенное название Columba gutturosa, a по-английски pouter.

Такие особенности, которыми отличаются многие породы голубей и которые не доставляют никакой пользы ни человеку, ни самому животному, действительно могли развиться только тем путем, который показан в предыдущих строках. Только прихоть любителей произвела эти особенности, и только та же самая прихоть поддерживает. Можно сказать наверное, что каждая очень эксцентричная порода голубей очень немногочисленна сравнительно с какою-нибудь простою породою; люди, держащие голубей для стола, не станут выбирать нарочно голубей со стоячими хвостами или с якобинскими капюшонами, а если им попадутся такие голуби, то никто не станет заботиться о сохранении этих характеристических признаков; птицы будут совокупляться по собственному благоусмотрению; вся генеалогия перепутается и через несколько поколений стоячие хвосты и капюшоны совершенно пропадут, потому что эти эксцентрические особенности очень непрочны.

Гораздо прочнее те особенности в складе животных, которые приносят человеку действительную пользу, и прочнее они именно потому, что об их поддержании и совершенствовании заботятся сознательно или невольно все люди, а не две, три дюжины прихотливых знатоков и любителей. Наконец, всего прочнее те особенности, которые полезны самому животному; эти особенности поддерживаются и развиваются постоянным влиянием всей природы, неудержимым действием той общей и роковой силы вещей, которая всегда и везде оказывается неизмеримо сильнее всяких человеческих сознательностей.

Но об этих последних особенностях и об этой силе вещей у нас будет речь впереди -- тогда, когда мы от домашних животных перейдем к диким, то есть из скотного двора выйдем в лес, в степь, в море, в различные части света и в глубину геологического прошедшего.

Покуда потолкуем о скотном дворе и об огороде, тем более что в этих скромных областях сельского хозяйства мы найдем чрезвычайно много поучительного и интересного. Дарвин недаром начал свою книгу с домашних животных; ему было необходимо рассмотреть и изучить сначала действие законов природы в малых размерах, в упрощенных формах в ограниченных сферах.

Превращение домашних пород относится к превращениям диких пород, как искры электрической машины относятся к ударам настоящего грома. Изучать различные свойства электричества гораздо удобнее в физическом кабинете, чем под открытым небом, во-первых, потому, что не мокнешь под дождем, а во-вторых, потому, что не рискуешь подвергнуться участи профессора Рихмана, который, как известно, был убит громом в прошлом столетии во время своих наблюдений над атмосферным электричеством.

Так точно и в деле Дарвина. Тут даже нет никакой возможности делать прямые наблюдения над дикими породами. Надо иметь постоянно перед глазами изучаемую породу, надо следить за ее видоизменениями в течение нескольких и даже многих поколений; а как только вы поставите дикое животное в такое положение, в котором можете постоянно следить за ним, так оно очевидно перестанет быть диким и сделается или пленным животным, или ручным. Лев в клетке -- что ж это за лев? И какие же общие выводы можно основать на таких наблюдениях, при которых наблюдаемый предмет насильственно вырван из своей естественной сферы и поставлен в совершенно ненормальное положение?

Да если бы даже вы и захотели делать тут какие-нибудь выводы, так и делать-то их не из чего, потому что запас фактов будет очень скуден. Поэтому, если натуралист хочет изучать вопрос о типах, о разновидностях, о законах наследственности, о возможных размерах индивидуального разнообразия, то он должен с полным смирением обратиться к тому богатому запасу практического опыта, который собран у скотоводов, у заводчиков, у садовников, у огородников и у разных других скромных двигателей материального благосостояния.

У этих людей нет обобщающего взгляда, но сырых фактов пропасть, и уменье их обращаться с живым материалом доходит до изумительного совершенства, конечно только в тех странах, где сельское население не задавлено бедностью и где различные отрасли сельского хозяйства не ведутся на авось.

В Англии и в Германии есть знаменитые скотоводы, которые в течение одной человеческой жизни произвели очень обширные изменения в некоторых породах быков и баранов. Они действительно смотрят на животное, как на кусок глины, из которой, при некотором уменьи, можно вылепить самую красивую, самую полезную или самую уродливую статую.

И этот взгляд основан целиком на практическом опыте, потому что, как только эти господа пускаются в теории, так они становятся чрезвычайно робкими. Они сами изменяют фигуру своих животных, но в то же время они решительно отказываются верить, что, например, короткорогие быки произошли от длиннорогих. Они видят и понимают только то, что сами делают; поэтому когда эти неверующие практики говорят о превращениях, то им уже можно верить безусловно.

Один из этих практиков, Джон Себрайт, говорит, что он в три года берется создать для голубя какой угодно цвет перьев; а в шесть лет он может переработать голову и клюв.

Вся хитрость состоит тут в том, чтобы уметь выбрать самца и самку и чтобы повторять эту операцию с одинаковым искусством для второго, для третьего поколения и так далее.

Этот принцип систематического выбора произвел и до сих пор производит все превращения наших домашних животных и хозяйственных растений. Но выбирать вовсе не так легко, как это может показаться с первого взгляда. Ведь тут дело не в том, чтобы распознать и отделить одну от другой две явственно обозначенные породы; и не в том, чтобы отстранить от завода уродливых субъектов; это только самая простая и чисто отрицательная часть задачи, и Дарвин, не имеющий понятий о тайнах нашего русского скотоводства, утверждает даже с полным убеждением, что не существует таких безалаберных людей, которые позволили бы размножаться самым плохим экземплярам своего стада.

Но положительная сторона дела оказывается несравненно более трудною. Глаз скотовода должен подметить каждую зарождающуюся особенность, чтобы уничтожить ее в самом начале, если она может сделаться вредною, или чтобы развить и воспитать ее в будущих поколениях, если она может принести пользу. В Саксонии, где процветает тонкорунное овцеводство, уменье изучать и рассматривать баранов превратилось в науку и в искусство.

Есть там такие специалисты по части барановедения, которых владельцы стад приглашают на консультации и которым платят за советы очень порядочные деньги. Три раза в год каждого барана ставят на стол, барановед изучает его во всех подробностях, как картину, отмечает и записывает его в особенную категорию, и затем только самые безукоризненные бараны признаются достойными наслаждаться счастьем взаимной любви.

Несмотря на все эти хлопоты и издержки, хозяин остается в большом барыше, потому что бараны действительно воплощают в себе идеал бараньего совершенства, а всякое совершенство, при уменьи им пользоваться, дает значительный доход. Но не всякий желающий может сделаться барановедом или быковедом; Дарвин всеми силами старался рассмотреть такие особенности, о которых рассуждали и спорили специалисты, и ничего не мог увидать.

10 САМЫХ УМНЫХ ЖИВОТНЫХ В МИРЕ

Впрочем, поверить этому вовсе не трудно; индивидуальные особенности обыкновенно бывают едва заметны, а только постоянное накопление этих незаметных особенностей в известном направлении может со временем повести к заметному совершенствованию породы или к образованию новой разновидности.

Если вы побываете в хорошем цветнике, в хорошем огороде и в хорошем фруктовом саду, то вы непременно заметите очень любопытное явление; в цветнике вы увидите, положим, множество различных георгин; разнообразие будет заключаться в цветах, между тем как стебель и листья этих растений будут очень похожи друг на друга; в огороде вы увидите много сортов капусты; здесь листья будут разнообразны, а цветы почти одинаковы; в фруктовом саду вы увидите всевозможные виды крыжовника; на одном кусте будут крупные ягоды, на другом мелкие, на третьем зеленые, на четвертом желтые, на пятом красные, здесь -- мохнатые, там -- гладкие, здесь -- продолговатые, там -- круглые; но посмотрите на самые кусты, на листья, на цветы, и вы едва отличите один сорт от другого.

Во всех этих трех случаях разнообразие, как видите, проявляется именно в тех частях растения, на которые обращено внимание человека. Занимаясь георгинами, садовник выбирает семена тех растений, которые дают особенно яркие и красивые цветы; если какая-нибудь новая форма проявится в цветах этих растений, то садовник заметит и воспитает ее; если же эта новая форма обнаружится в стебле или в листьях, то на нее даже никто и не посмотрит.

Цветы георгины изменяются, таким образом, под влиянием человека, а стебли и листья изменяются уже только вслед за цветами по соотношению в развитии, и эти второстепенные изменения бывают обыкновенно незначительны. В капусте и в крыжовнике дело устраивается точно так же, с той только разницею, что внимание человека обращается тут в первом случае на листья, а во втором -- на ягоды.

То же самое явление можно заметить и в тех изменениях, которые человек производит над животными. Что он изменяет, например, в баране? Рост, фигуру тела, рога, шерсть, величину ног -- вообще то, что бросается в глаза, или что можно по крайней мере рассмотреть.

Никому в голову не приходило изменить желудок или печень барана, да и никому бы не удалось сделать такую штуку, потому что в большей части случаев нет возможности подметить у живого существа в устройстве внутреннего органа такую индивидуальную особенность, которую можно было бы развить посредством систематического выбора. Но когда устройство внутреннего органа проявляется в каком-нибудь внешнем признаке, тогда человек может изменить и внутренний орган.

Например, величина зоба выразилась у голубя в привычке раздувать эту часть тела; человек заметил и развил как зоб, так и привычку. У свиней особое устройство пищеварительного канала или особые химические свойства крови выражаются внешним образом в черном цвете щетины; обитатель Флориды заметил это обстоятельство и, выбирая постоянно черных свиней, упрочил за своими свиньями те особенности, которые позволяют им есть корень laehnanthes, не расплачиваясь за это удовольствие своими копытами.

Наконец, коннозаводство, выбирая постоянно для своих заводов самых быстрых скакунов, несомненно упрочивает за своими лошадьми, кроме крепости ног, особое устройство легких, потому что простая лошадь задохнется от того быстрого движения, которое без малейшего труда вынесет английский рысак. Таким образом человек, посредством целесообразного выбора производителя, может изменить всю организацию животных и растений; но обыкновенно он изменяет только внешние органы или какую-нибудь отдельную группу органов, а внутренние или вообще другие органы, не интересующие человека, изменяются уже помимо его воли, в менее значительных размерах, по неисследованным законам соотношения в развитии.

До сих пор скотоводство обращено в науку и в искусство только в немногих странах Европы; где существует национальное скотоводство, там оно с изумительною быстротою доставило уже блистательные результаты, но результаты эти не могут иметь обширного значения по той простой причине, что всякое рациональное занятие еще надолго будет оставаться доступным только для самого незначительного меньшинства нашей великой и прославленной породы.

Большинство людей, вследствие печальной необходимости, живет и действует ощупью, по силе инерции, без всякого плана жизни и без всякой цели.

Как оно живет вообще, так точно оно действует и на тот мир животных и растений, от которого оно зависит в своем пропитании.

Влияние этого бессознательного большинства обнаруживается медленно, неясно и бестолково, но зато круг действий этого большинства чрезвычайно обширен. Во-первых большинство есть все-таки стихийная сила, и в сравнении с нею всякие индивидуальные труды оказываются крошечными песчинками; во-вторых, это большинство действует не каких-нибудь восемьдесят лет, как просвещенные скотоводы, а несколько десятков тысячелетий.

Поэтому не подлежит сомнению, что большинство, или человечество вообще, с начала своего существования невольно и бессознательно произвело в животных и в растениях множество чрезвычайно важных и обширных изменений. Всякий раз, как только человек имел возможность выбрать из нескольких предметов один, он выбирал непременно тот, который доставлял ему больше пользы или удовольствия.

Если он, например, мог прокормить только одну собаку, то он, конечно, пришибал не ту, которая отличалась особенной верностью и смышленостью.

Ахалтекинские лошади - однолюбы. Они служат одному хозяину всю жизнь. Попугаи Всем известна способность попугаев к звукоподражанию, но попугаи могут не только забавно говорить. Африканского серого попугая по его интеллектуальному и эмоциональному развитию можно сравнить с летним ребенком. У попугаев хорошая память, они способны к эмпатии и проявлению эмоций, обучаются и обладают редкой сообразительностью.

Так, попугаи, живущие на воле, подкладывают под колеса машин орехи, чтобы те их раскалывали. Морские котики Морские котики не только милые, но ещё и очень умные. Они обучаемы, легко дрессируются. У котиков великолепная встроенная навигационная система.

Несмотря на то, что это стайные животные, морские котики уходят на охоту в одиночку и вообще проявляют индивидуализм. Еноты Еноты сегодня в тренде.

Эти умные общительные зверьки обладают диковинной сообразительностью. Решение поставленной задачи они способны помнить на протяжении трех лет. Ворон Вороны могут запоминать и различать не только объем и вес объекта, но и материал, и которого он изготовлен. Так, вороны никогда не будут класть кусок дерева в сосуд, чтобы повысить уровень воды, а камень положат.

Вороны и другие самые разумные животные | Русская семерка

Как и все врановые, они имеют феноменальную способность к запоминаю и подражанию звуков. Когда сойки прячут еду, они делают это очень умно, а потом, если их тайник все же найден, могут шпионить за вором.

Это редкое в животном мире свойство. Белки Если пойти сейчас в лес кормить белок, то можно увидеть, что сами белки почти не будет есть - будут заготавливать продукты на зиму, пряча её в тайники. Память у белок очень хорошая. Они помнят все тысячи своих закладок целых два месяца.

Если они видят угрозу, то могут изобразить, что закапывают клад в одном месте, а потом перепрятать. Свиньи - умные и хитрые животные. Кабана никогда не поймаешь на одну и ту же приманку, эти дикие свиньи обладают хорошими аналитическими способностями. Свиньи домашние - пуристы в вопросе распорядка дня. Особенно быстро они запоминают время кормления. Крысы Крысы - одни из самых сообразительных животных. У крыс - богатейший словарный запас криков с особенными значениями.

Крыса - единственное млекопитающее, кроме человека, которое умеет смеяться. Недавно ученые обнаружили у крыс реакцию на смешные ситуации. Крысы, как известно, не одиночки. Они умеют выстраивать в своем обществе иерарахию. У кошек память лучше, чем у собак. У кошек есть свой язык. Если кошка оказывается на улице, она примыкает к стае. В них существует строгая иерархия и распространение обязанностей. Некоторые исследователи считают подобные стаи признаком вторичного одичания, то есть возвращения в дикое состояние.

Собаки Интеллект собак - научно доказанный факт. Эти животные дрессируются, у них хорошая память.